January 29th, 2016

Она там больше не живёт


После советского вторжения в Чехословакию, Милан Кундера, болезненно переживавший оккупацию, отказался ставить "Идиота" Достоевского. Это потом он напишет, что "...раздражал меня в Достоевском самый климат его произведений; мир, где всё обращается в чувство: иными словами, где чувства возводятся в ранг ценностей и истины", т.е. попытается подвести некую идейную базу под свой отказ. Тогда же, в 68-м, это был акт, скорее, эмоциональный, - помимо своей воли писатель ставил в один ряд, объединял в одно экзистенциальное целое самого, пожалуй, великого русского писателя с русским солдатом, столь болезненно унизившим его страну. Сейчас это с большим злорадством припоминают ему русские "патриотические" интеллектуалы, заодно, в качестве подтверждения своей правоты, приводя полемику с ним Иосифа Бродского, оказавшегося, когда это им, "патриотам", стало выгодно "русским поэтом".

Я уверен, что у Кундеры в тот момент на первом плане стояли именно чувства, а не здравый смысл, но в то же время эти чувства глубоко понятны и оправданы. Да, совершенно ясно, что "непобедимая и легендарная", "спасающая", "берущая под защиту", и прочая, и прочая - это одно, а великая (без всякой иронии) культура - совсем другое, существующее как бы параллельно. Культура, которую связывает с Россией, разве что язык её носителей - носителей европейского, западного культурного кода в азиатской стране. Во всяком случае, в высших, лучших своих проявлениях, культура эта всегда находилась в оппозиции режиму, даже если декларировала ему свою преданность. Тот случай, когда творение начинало жить своей жизнью даже вопреки воле автора, а подлинно великое оказывалось несовместимым, неуместным в контексте унылого российского, советского и снова российского существования. Подлинному искусству очень уж тесно в прокрустoвом ложе "богоносности" и "духовности".

Сейчас же, вопрос отношения к тому, что приходило и продолжает приходить с востока Европы, вновь употреблю это слово - из-за поребрика, приобретает особую жизненность. Почему? Потому что эмоциональный шаг Кундеры почти 40-летней давности, сегодня приобрёл бы вполне мотивированную практическую базу. То чего не случилось за все советские годы, происходит именно сейчас. Русскоязычная культура уходит из России, а то что там остаётся, именно в силу невиданного доселе нравственного падения её носителей, превращается в суррогат. Всё та же несовместимость гения и злодейства. И не только гения, но и, просто, таланта. Если раньше, даже там, за железным занавесом, эта самая культура была отдушиной, альтернативой существу с автоматом, которого выпустили за занавес кого-то там защищать, то теперь она либо полностью выродилась, либо ушла во внутреннюю иммиграцию, либо вполне себе физически перебралась за кордон, зачислившись в "национал-предатели". Собирательный Достоевский, превратившись в Прилепина, Табакова и Юнну Мориц, прочно слился с "воином-освободителем". Спор Бродского с Кундерой нашёл, как мне кажется, весьма закономерное решение - подлинная русская культура окончательно превратилась в русскоязычную, независимо от места проживания её создателей и потребителей – будь то в самой России, или же в русскоязычной диаспоре, ныне разбросанной по всему миру.

И этому, на мой взгляд, есть одна важная причина. В самые тёмные сталинские годы, когда писателей загнали и построили в Союз писателей, когда существовали все прочие союзы для других видов агитпропа, именовавшегося советской культурой, все эти люди выполняли роль ремесленников, производивших некий симулякр, выдававший себя за литературу, театр, живопись, кино. Некоторые, плюнув на всё, посвятили себя исключительно ремеслу, другие, просто, ничего кроме ремесла не умели, в силу собственной бездарности и могли пробиться только в тех условиях, третьи, "отстояв вахту", получали возможность запереться в башне из слоновой кости и творить по своему усмотрению, более того, если в их произведениях не было никакой политической крамолы, они даже видели свет. Если эти люди говорили на публику что-то совсем уж низкое, гадкое, подписывали подметные письма, то мы, по крайней мере знали, что это не по доброй воле, что их вынудили, что, в конце концов, надо как-то выживать, а потому - идти на определённые компромиссы. Надо, вообще, нормально относиться к факту, что далеко не все, даже не большинство, рождается борцами и героями, что в те годы могло быть и было Поступком просто промолчать, не участвуя в общем вое, отказаться подписать письмо. Тем не менее, я бы не спешил осуждать тех, кто подписывал и говорил. Это не было добровольно, "по зову сердца", по крайней мере, если речь не идёт о гауляйтерах от искусства. Не спешите осуждать, пока сами не оказались в подобной ситуации, вспомните, наконец, Довлатова: "порядочный человек, это тот, кто делает гадости без удовольствия".

Как же так случилось, что сейчас вдруг появилось столько тех, кто "делает с удовольствием". Почему те люди, которые, ещё совсем недавно пользовались таким уважением, один за другим переходят в разряд нерукопожатных? Почему сейчас, когда ещё можно промолчать, они этого не делают, а "по зову сердца" не только выступают и подписывают, но и пишут, снимают, играют мерзость, остающуюся таковой, как бы талантливо она не была создано. Это как слепить Венеру Милосскую из навоза.

Может быть, они таким образом, видя, что происходит, пытаются обезопасить своё будущее, судя по всему, совсем уже близкое, и в созданной системе "свой-чужой", внятно просигнализировать - я свой. Мотивы, наверное, могут разниться, - от откровенной подлости, до элементарной человеческой глупости. Это, кстати, часто можно видеть по тому, как эти гадости выражаются. Это может быть рецидив того страха, накопленного поколениями и так и не изжитого, когда на уровне мозжечка улавливается - будет шухер. А некоторые из них, вроде Охлобыстина, даже, думается мне, вполне искренни, ибо режим вновь пробудил в людях самое тёмное, животное, все наиболее низменные инстинкты, шакальи, прежде всего, когда так приятно щерить зубы, находясь в гуще стаи, безнаказанно рвать чужака, потому что в данный момент, в стае, ты, трусливый и слабый, наконец ощутил себя сильным. Именно потому всё так и отвратительно, что они, словно бегут наперегонки, стремясь изрыгнуть, проблеять, написать, сыграть, станцевать что-то совсем уж запредельное, до чего не додумывались даже в славные "славные" времена идейности и партийности.

Ну и конечно это - своими чувствительными носами, а может и другим местом, сзади и пониже, они уловили что всё, на самом деле по старому и даже ещё хуже. И если, нация, и без того не блиставшая коллективным разумом, вдруг, окончательно превратилось в имбецилов, то надо ей соответствовать, что они и делают. Они, в принципе, всё видят, а в те ещё не очень далёкие времена, когда разрешалось говорить, кричать, топать ногами, они и это делали, причём искренне. Если на дороге лежит куча дерьма, и об этом можно заявить во весь голос - почему бы и нет. Но если нельзя, значит нельзя, они - люди дисциплинированные, особенно, под пристальным наблюдением. А как люди творческие, они ещё и инициативные, так что, если чтобы сытнее жилось, надо подсуетиться, выпрыгнуть пару раз из штанов, сделать что-нибудь уж совсем несусветное – значит надо. А в духе времени, иным оно и быть не может. Надо быть подонком или дураком, а то и обоими сразу, значит надо. И в духе времени, вываливают себя в дерьме по самое не могу, парой слов, книгой, фильмом, статьёй, песней, отрицая, перечёркивая, марая всё хорошее, сделанное раньше.

Ставя себя на одну доску с русским солдатом, которого так возненавидел (абсолютно справедливо) Кундера. Они стали делать вместе с солдатами одно дело, на одних и тех же фронтах, просто, на разных направлениях удара. Но в одном он ошибся - не надо отождествлять русскую, русскоязычную культуру с ними, а значит и с Россией. В России русская культура больше не живёт. Не для кого. К ружью приравняли перо.